Суббота 22.07.2017 15:36




Меню сайта

Окунево

Целительные озёра

Линёво
Данилово

Форма входа

Поиск

Календарь
«  Июль 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31

Блог
13.07.2017
ПИСЬМО ПУТИНУ 
28.06.2017
ГРОМ ЕЩЁ НЕ ГРЯНУЛ! 
09.06.2017
"ВЕЛИКАЯ АМЕРИКА СКОРО ПАДЁТ, И РОССИЯ СТАНЕТ ГЛАВНОЙ СТРАНОЙ В МИРЕ!" 
07.06.2017
СЛУЧАЙНО ЛИ ЭТО СОВПАДЕНИЕ? 
31.05.2017
"ВЕЧЕРНИЙ НОВОСИБИРСК" ОБ ОКУНЁВСКОМ ФЕНОМЕНЕ 
28.05.2017
КОШМАРЫ ОТ РЕН-ТВ 
27.05.2017
"ВОЗВРАЩЕНИЕ В НИКУДА!" 

Статьи М.Речкина
29.06.2017
РАКОВЫЙ ЗАГОВОР 
11.06.2017
НЕЗЕМНАЯ ТАЙНА КРИСТАЛЛА 
11.06.2017
Начало исследований Окунёвского феномена (предыстория) 
01.06.2017
ПОЛЁТ НАД ВРЕМЕНЕМ 
01.06.2017
ОСТАНОВИТЬСЯ, ОГЛЯНУТЬСЯ 
29.05.2017
БОГАТЫРЬ ИЗ АСБЕСТА 
29.05.2017
ДУЛИНА ПРОТОКА И... КАНАЛ СТАРИКА ГОРЯНИНА 

Статистика сайта


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форум
  • "БЕСЕДКА" от Джаз 
     
  • ОКУНЕВСКИЙ КРИСТАЛЛ 
     
  • Иконы святых и их значение 
     


  •                                                                                                            МИХАИЛ РЕЧКИН

                СИМОНИХА
              рассказ

                      На похороны я опоздал. Подвела непогода. Последние семь километров бежал по скользкой, разбитой тракторами дороге. Так, весь облепленный ошмётками жёлтой глины, и приобрёл на деревенское кладбище.
                      После поминок решил остаться, сделать оградку, покрасить...
                      - Прасковья тебя шибко ждала, - горестно вздохнула соседка бабка Лукерья. - Так вот возля окна и сидела. Я ей говорю: да не приедет он. В таку непогодь и трактор завязнет. А она: раз сулился, стало быть, должон приехать. До Поречьева по большаку, а оттуль пешком. Чо ему семь-то вёрст пройти? А я ей: так ить не ходют машины-то по большаку. Размыло ево возля Костиной горки. А она всё своё: приедет и только...
                      Неожиданно бабка вскочила с лавки, отдёрнула оконную занавеску, и, всплеснув руками, в единый миг исчезла за дверью.
                      «Уж ни пожар ли? - встревожено подумал я, быстро поднимаясь из-за стола, а когда шагнула к окну, то увидел, что сердобольная старушка носится по своему огороду, выгоняя чьих-то гусей. «Ну и ну!» - только и успело обозначиться в моём мозгу, как вдруг...
                      - Что с неё возьмёшь? Шалопутиной была - шалопутиной и осталась... Одна надёжа на Алёнку. В Омске на дохтура учится… Ноне сулилась…
                      Я отпрянул от окна. На лавке, у печи, скрестив на клюке костлявые пальцы, боком ко мне, горбилась невесть откуда взявшаяся старуха. Я не мог видеть её лица, и лишь эти обтянутые дряблой кожей пальцы, желтеющие на чёрном фоне одежды, невольно бросались в глаза.
                      «Симониха?!!» - внезапно прорезалось в памяти.
                      Последний раз я видел мать... бабки Лукерьи лет двенадцать назад, ещё подростком.
                       - Признал меня? - скрипуче спросила она.
                       - Признал... - с трудом выдавил я.
                       - Я теперь у Лушки живу, - словно угадав мои мысли начала она. - Вот пришла повидаться. Ты меня на поминках-то и не приметил. - Помолчав, задумчиво проговорила: - А я ить тебя принимала... и батьку тваво Миколу, и бабку Прасковью.
                       «Принимала? Что принимала?.. Роды?!! - опешил я, с изумлением и растерянностью глядя на удивительную старуху. - Значит, вот эти... её руки приняли меня в момент рождения?! Меня, отца и... бабушку!!!»
                       О врачевательских способностях Симонихи ходили самые невероятные легенды. Как-то к ней привезли из Омска худого и длинного, как оглобля, мужчину - профессора от медицины. По словам Лукерьи, она «выцарапала этого доходягу с того света, а он одыбался и давай с мамкой спорить, мол, неправильно ты лечишь. Во гусь!»
                       В моей детской памяти запечатлелся другой случай. Ночью начало «стрелять» ухо. Я верещал, как пойманный заяц, затравленно и обречёно.
                       - Ох, лихонько ты моё, да што же это за наказание, - кружилась вокруг меня насмерть перепуганная бабушка. А когда взяла себя в руки, быстро накинула на плечи фуфайку, подхватила меня под мышку и - к соседям. На моё счастье Симониха гостила у дочери.
                       Я разбудил их мгновенно. Но едва мягкие, тёплые ладони Симонихи легли на мою исстрадавшуюся голову - боль, словно испугавшись прикосновения её рук, исчезла. Я вцепился в них мёртвой хваткой, и ни за что не хотел отпускать. Мне казалось, отпусти я их - она снова вернётся.
                       - Да дитятко ты моё, - прошептала она мне на ухо, - ишь как намаялся-то...
                       И вдруг!
                       - Топлюшечки хочешь?
                       - Хочу.
                       - Ну обожди, счас принесу.
                       Почему после её слов мне так захотелось топлюшки - не знаю. Но какое-то мгновение я даже увидел перед собой большую глиняную кринку, доверху наполненную топлюшкой, а сверху ещё и аппетитную корочку пенки.
                       Такая вот она - Симониха!
                       Я с укоризной взглянул на неё. Как же так?! Лечить больных раком - и не помочь бабушке. Она ведь никогда не болела!
                        - Хто ж тебе такое сказал? Не болела... - осуждающе выговорила Симониха.
                        - ?!!
                        - Ладно, - тяжело вздохнув, поднялась она с лавки. - Пойду я. Шибко-то не казнись. Коли что - приходи. Ты нам с Лушкой, чай, не чужой.
                        Как в полусне проводил её до ворот. Вернулся. Присел на лавку возле стола, лихорадочно припоминая: сказал ли я те слова вслух или только подумал? Нет, всё-таки сказал... Иначе... Нет, этого не может быть.
                        Заломило в затылке. Потёр больное место ладонью. Нагнулся, снял туфли, разделся и, устало ступая босыми ногами по прохладным половикам, пришёл к печи, потрогал черенки ухватов, до блеска  отполированные  бабушкиными  руками, открыл  заслонку, заглянул в закопчённое устье печи - пусто.  Даже  зола  выметена.  Поставил  заслонку  на  место.  К горлу подкатил горький  ком.
                        Не помню  как вышел из дома  и спустился к ручью. Очнулся уже  у  родника  Я  приходил сюда бесштанным мальцом по тропинке через огород.  К роднику-то спускался  сам, а назад - в гору - бабушка тащила и меня и коромысло с полными вёдрами. Я сидел у неё на руке и заботливо спрашивал: «Бабуля, ты не устала? Потерпи немножко... Во-он наша крыша виднеется...»
                        …Вернувшись домой, решил отдохнуть. Кинул на русскую печь дедов овчинный тулуп, подушку и привычно шагнул на приступок.
                         Не спалось. В голову лезли всякие мысли - одна нелепей другой. Как уснул - не помню. Да и уснул ли?.. Сумерки за окном сгустились в непроглядную темень. Тишина опустилась такая, что слышно стало, как журчит за огородом ручей.
                         И тут скрипнули сенные половицы. Кто-то там, в сенях, взялся за дверную ручку. Я приподнялся на локтях... Дверь отворилась - и первое, что я увидел - яркое пламя фитиля керосиновой лампы. А когда оторвал от него взгляд, не поверил своим глазам. На пороге стояла... бабушка. В правой руке она держала лампу, а в левой прижимала к груди глиняную кринку. Бабушка бесшумно прошла к столу, поставила кринку, лампу, осторожно довернула фитиль.
                        В открытое окно дохнуло прохладой. Фитиль слегка колыхнулся. Шум ручья заметно усилился.
                        Поначалу мне показалось, что она смотрит на дверь, но... бабушка глядела в мою сторону.
                        - Мишаня, ты меня не боишься? - тихо спросила она.
                        - Не-е-ет, - протянул я.
                        - Не дождалась я тебя, - горестно вздохнула бабушка. - Ты уж не серчай. Серчишко совсем никудышное стало, если б ни Симониха - давно бы померла.
                        Я молчал. Нет, ни страха, ни волнения я не испытывал, скорее напряжённое ожидание чего-то.
                        Мне вдруг непреодолимо захотелось прикоснуться к ней. Удивительно, но все физические ощущения воспринимались поразительно чётко. Отбросил к стенке тулуп - почувствовал прохладу. Спустился на пол, наступил на комок засохшей грязи. Сморщился от боли. И бабушка это заметила. По лицу её пробежала тень сострадания. Подошёл к ней, обнял за плечи. Они были... тёплыми.
                       - Ты мне снишься?
                       - Не знаю, Мишаня. Ничего не знаю. Ты уж меня прости старую, шибко увидеть тебя хотелось. Пять лет почитай не виделись, - волнуясь, виновато зачастила она.
                      - Что же они тебя во всём старом положили?
                      - Да нет, обиходили как положено. Помнишь, ты мне ситчика присылал? Я из него и кофту, и фартук сшила.
                      - А где же они?
                      - Т а м... остались.
                       Я медленно отнял от её плеч руки, и осторожно опустился на лавку.
                       - Как живёшь-то? Пошто не женишься? - тихо, боясь ненароком обидеть, спросила она.
                       - Живу нормально. Жениться хотел - да не получилось.
                       - Пошто так-то?
                       - Лучше меня нашла.
                       - Лучше?! Нет, Мишаня, не будет ей счастья с тем мужиком.
                       - Откуда ты знаешь? – невольно вырвалось у меня.
                       - Да знаю Симониха  ворожила,  жена у тебя красавица будет. Правда, ребёночек у вас родится поздно...  Мальчик. Сказывала, што мечта твоя сбудется...  Жалко книжек твоих я уже не почитаю.
                       Некоторое время я смотрел  ей прямо в глаза и видел поблескивающие в уголках слезинки, брызги мелких морщин, вздрагивающие, ресницы, веки. Потом перевёл  взгляд  на лампу. Пламя фитиля горело ровно, слегка потрескивая. За  окном  шумел ручей.
                        - Ой, што ж я стою-то, - спохватилась бабушка. - Я ж тебе коробатных калачей напечь  собралась.
                       И она, суетясь, захлопотала вокруг печи. Откуда-то  появились  дрова, вспыхнул и  отразился в черном оконном стекле огонь. Загремели ухваты...
                       Я любил эти ее хлопоты. Утром проснешься на печи, бабушка привычно гремит ухватами. В стекле окна пляшут алые языки пламени.   А запах по дому... Мои любимые коробатные калачи, она пекла только по большим праздникам.
                       Взгляд мой снова упал на лампу. От нее исходило тепло  и пахло керосином. Похоже, бабушка заправила её перед тем как идти сюда.
                       Откуда идти?!
                       Я протянул руку. Быстро снял стекло и задул огонь.
                       Проснулся рано. Спустился с печи. Вышел на  крыльцо.
    Небо почти  полностью очистились от туч. Открыл калитку в огород. Картофельная ботва в сиреневых венчиках цвета, грядки с луком и морковью чисто прополоты. В воздухе свежесть и запах укропа.
                       «Что же со мной было этой ночью?» - пронеслось в голове.
                       Я нагнулся над бочкой, чтобы умыться, и тут... заметил покрасневшие пальцы правой руки...                                                               
                       Вторая ночь в родном доме, несмотря на мои страхи, прошла спокойно, но утром я проснулся с тупой, ноющей болью в затылке. Наскоро позавтракав, принялся отбирать столбики для оградки. К вечеру сделал её прямо во дворе.
                        Минула третья ночь. Поутру, разобрав оградку, сложил её на тележку и отвёз на кладбище.
                        Я уже докрашивал последние штакетины, когда по тропинке, тяжело шаркая ногами, подошла Симониха.
                        - Пойдём-ка, родичей твоих покажу.
                       Она молча подвела меня к аккуратно прибранной могиле с двумя белёсыми, потрескавшимися от времени крестами.
                       - Вот тут прадед твой, Петруха,  вместе с женой Агашей лежит. Красивый был, високий...  А энта, - она показала клюкой в левую сторону, - Митрий. Петрухин батька, за ним Кузьма. Кузьму я уже плохо помню, он старенький был, када я родилась. Мамка сказывала, што он всю жисть извозом промышлял. Товары купцам Обуховым возил... Правда, жил Кузьма об ту пору не тут, а в Бергамацкой слободе. Это уж он оттуль с Митрием сюда приехал. Урмановки ищё не было. Наша заимка стояла - и всё...
                       Она замолчала, видимо, припоминая что-то. Потом вдруг улыбнулась:
                       - В Артыне Кузьма приметил дочку хозяина постоялого двора. На неё многие заглядывались, увозом взять пытались, но отец лихой был - догонял, а Кузьма всё-таки увёз. Тятя сказывал, будто ему ссыльный какой-то пособил.
                       И тут меня словно током ударило: «Артын, Кузьма, заимка... Заимка! Деревня-то наша в 1852 году образовалась!»
                       - Мне годов пять было, когда твои деды сюды приехали, - не то донеслось до меня, не то... обозначилось в мозгу. Я ошалело взглянул на Симониху.
                       - Пойдём-ка.., - как ни в чём не бывало позвала она. - Тут недалече и мои лежат.
                       Мы пошли дальше, вглубь кладбища, обходя вековые стволы сосен, полуобвалившиеся, едва различимые в высокой траве могилы, подёрнутые губчато-серебристым мхом упавшие кресты... Сумеречно вокруг, тихо. Лишь где-то высоко в кронах разлапистых сосен, негромко, словно боясь нарушить кладбищенскую тишину, дзинькнула синица. Вскоре мы выбрались на поросшую папоротником небольшую поляну. Я оглянулся. Со всех сторон поляну плотно обступали необычной высоты сосны. Сквозь их кроны пробивались широкие полосы солнечного света, в которых, поблёскивая прозрачными  крылышками,  сновала мелкая мошкара.
                       Поднял голову. Ощущение было такое, словно ты находишься на дне огромного и глубокого колодца, откуда виден клочок голубого неба да стайка стремительно летящих облаков. Перевёл взгляд на Симониху. Она стояла возле двух ухоженных могильных холмиков с высокими крестами - «домиками».
                       Подошёл. Встал рядом.
                       Тихо, будто разговаривая сама с собой, она со вздохом проговорила:
                       - Тятя у меня шибко сильный был... - И, помолчав, продолжила: Да и умом его бог не обидел. У нас завсегда мужики собирались. О чём тольки разговоры не затевали. Одно  время  всё  о правде спорили:  есть она на белом свете - али нет. Тятя молчал, молчал, а потом и говорит: «Если бы правда была на дне самого глыбокого моря, народ бы пригоршнями вычерпал его, штобы посмотреть какая она. Но ить и там её нет!»
                       Она снова замолчала, думая о чём-то своём. Потом так же тихо заговорила:
                       - Оградок я не люблю... А вот была бы у мамоньки карточка, я бы с ней поговорила, - почти шёпотом закончила Симониха.
                       - А может,  сохранилась где старая? Я могу   в городе заказать сделают на керамике...
                       - Нет... карточки нет. Тада их и не делали, - вздохнула она, - вот только это, - Симониха осторожно, двумя пальцами, достала из-за отворота кофты маленький медальон. Открыла. Я наклонился.
                       Это был миниатюрный живописный портрет совсем ещё юной девушки, с большими удивлёнными глазами и колечками чёрных волос у висков.
                       - Уж больно он мал... - невольно вырвалось у меня.
                       - Мал? - переспросила она. И быстро спрятав медальон, шагнула между могил.
                       - Так мал, говоришь?.. - с ноткой вызова повторила она, не оборачиваясь. И рывком сбросила с головы платок. По плечам рассыпались, заструились - не седые! - а чёрные, как воронье крыло, волосы. Старуха выпрямилась, подняла вверх руки, и, не спеша поправила упавшие пряди.
                       Меж лопаток потянуло холодом. Я увидел кисти её рук! «Что это?!», - эхом пронеслось в моей голове. Она вздрогнула, как от окрика. Оглянулась...
                       Передо мной стояла... молодая, красивая женщина. Какое-то мгновение она смотрела на меня в упор вопросительно-пристальным взглядом. Потом лицо разом исчезло.
                       Всё произошло так внезапно, что я ещё минуту находился в потрясённом состоянии, не осознавая того, что же произошло.
                       «Гипноз! Это же гипноз! Ну, конечно, гипноз!», - обожгла мозг догадка.
                       - Ну... видел её? - повернувшись, спросила Симониха. - Теперь сделаешь карточку?
                       - Не-е... не получится, - с трудом выдавил я.
                       - Пошто?!
                       - То, что видел я, не увидит фотоаппарат, - волнуясь, пояснил я. И, чувствуя, что она не понимает, торопливо добавил: - Вы её мне внушили, а на самом деле её нет. Фотоаппарату такое внушить нельзя. Он... он не человек.
                       Она тяжело нагнулась, подняла с земли оброненную клюку, и, не оглядываясь, пошла прочь.
                       Я стоял, как истукан, и не знал, что делать.
                       «Чёрт возьми! - хлопнул я себя по лбу, - ведь медальон можно переснять и увеличить! На кой ляд я ей голову морочу!».
                      Словно услышав  мои возбуждённые мысли, Симониха остановилась на краю поляны и поманила меня пальцем.
                       Сначала я думал, что мы возвращаемся в деревню, ещё у выхода из кладбища Симониха вдруг свернула в сторону большака.
                       Я невольно прибавил шага, а, поравнявшись со своей спутницей, нетерпеливо спросил:
                       - Алёна Ивановна, а куда мы идём?
                       - Во-он до того колка у дороги, там ждать будем, - показала она клюкой на небольшой березняк возле большака.
                       - Ждать? Кого ждать?!
                       - Скоро увидишь.
                        В колке, у края кювета, обильно поросшего клевером, Симониха остановилась, и, прикрывшись ладонью от жгучего солнца, пристально оглядела дорогу. Потом, тяжело опираясь на клюку, медленно опустилась на траву.
                       - Садись, тут тенёк, - указала она рядом с собой.
                       Минут пять мы сидели молча. Я порывался спросить Алёну Ивановну: «Кого же мы всё-таки ждём?» Но, видя, с каким пристальным вниманием вглядывается она в сторону свёртка на поле, сам стал следить за большаком. Увы, там по-прежнему было пустынно. Неожиданно Симониха приподнялась, и я увидел как ожили, засветились её тускловатые, подёрнутые желтоватой плёнкой глаза. По большаку, от свёртка, в розовых брючках-фонариках, белой майке и цветастой шапочке с длинным козырьком, размахивая спортивной сумкой шла невысокая, худенькая девушка.
                       Сначала я даже не понял к кому так бросилась та, с сумкой, и только глянув в сторону Симонихи, с удивлением обнаружил её уже там, на большаке. Она спешила навстречу девчонке, широко раскрылив руки, то и дело спотыкаясь о высохшие гребни дорожной грязи. Казалось, ещё шаг и силы оставят её.
                       Когда я выбрался из кювета, они уже обнимались. Девчонка что-то радостно щебетала, а Алёна Ивановна коротко отвечала ей, вытирая слёзы уголком платка. И тут, до меня долетело: «Алёнушка».
                       «Алёнушка? Так это же и есть та самая правнучка, о которой как-то говорила Симониха!» - тотчас вспомнил я.
                       Девчонка вскинула голову и удивлённо-пристально оглядела меня с ног до головы, словно спрашивая: «Ты звал?..».
                       Это был миг, когда я перестал ощущать жару. На меня, из-за плеча Симонихи, смотрела копия медальонного портрета! 
     
                
                          
       
    ONLINE

    Наш опрос
    Бывали ли вы в Окунево
    Всего ответов: 2557

    Экспедиции

    УЖЕ В ПРОДАЖЕ!

    ЗДОРОВЬЕ


    Пророчества

    Вы вошли какГость | Группа "Гости"| RSSCopyright MyCorp © 2017
    Рейтинг@Mail.ruRambler's Top100ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Индия Тур - путешествия в Индию www.megastock.ru