МИХАИЛ РЕЧКИН
СИМОНИХА
рассказ
На похороны я опоздал. Подвела непогода. Последние семь километров бежал по скользкой, разбитой тракторами дороге. Так, весь облепленный ошмётками жёлтой глины, и приобрёл на деревенское кладбище.
После поминок решил остаться, сделать оградку, покрасить...
- Прасковья тебя шибко ждала, - горестно вздохнула соседка бабка Лукерья. - Так вот возля окна и сидела. Я ей говорю: да не приедет он. В таку непогодь и трактор завязнет. А она: раз сулился, стало быть, должон приехать. До Поречьева по большаку, а оттуль пешком. Чо ему семь-то вёрст пройти? А я ей: так ить не ходют машины-то по большаку. Размыло ево возля Костиной горки. А она всё своё: приедет и только...
Неожиданно бабка вскочила с лавки, отдёрнула оконную занавеску, и, всплеснув руками, в единый миг исчезла за дверью.
«Уж ни пожар ли? - встревожено подумал я, быстро поднимаясь из-за стола, а когда шагнула к окну, то увидел, что сердобольная старушка носится по своему огороду, выгоняя чьих-то гусей. «Ну и ну!» - только и успело обозначиться в моём мозгу, как вдруг...
- Что с неё возьмёшь? Шалопутиной была - шалопутиной и осталась... Одна надёжа на Алёнку. В Омске на дохтура учится… Ноне сулилась…
Я отпрянул от окна. На лавке, у печи, скрестив на клюке костлявые пальцы, боком ко мне, горбилась невесть откуда взявшаяся старуха. Я не мог видеть её лица, и лишь эти обтянутые дряблой кожей пальцы, желтеющие на чёрном фоне одежды, невольно бросались в глаза.
«Симониха?!!» - внезапно прорезалось в памяти.
Последний раз я видел мать... бабки Лукерьи лет двенадцать назад, ещё подростком.
- Признал меня? - скрипуче спросила она.
- Признал... - с трудом выдавил я.
- Я теперь у Лушки живу, - словно угадав мои мысли начала она. - Вот пришла повидаться. Ты меня на поминках-то и не приметил. - Помолчав, задумчиво проговорила: - А я ить тебя принимала... и батьку тваво Миколу, и бабку Прасковью.
«Принимала? Что принимала?.. Роды?!! - опешил я, с изумлением и растерянностью глядя на удивительную старуху. - Значит, вот эти... её руки приняли меня в момент рождения?! Меня, отца и... бабушку!!!»
О врачевательских способностях Симонихи ходили самые невероятные легенды. Как-то к ней привезли из Омска худого и длинного, как оглобля, мужчину - профессора от медицины. По словам Лукерьи, она «выцарапала этого доходягу с того света, а он одыбался и давай с мамкой спорить, мол, неправильно ты лечишь. Во гусь!»
В моей детской памяти запечатлелся другой случай. Ночью начало «стрелять» ухо. Я верещал, как пойманный заяц, затравленно и обречёно.
- Ох, лихонько ты моё, да што же это за наказание, - кружилась вокруг меня насмерть перепуганная бабушка. А когда взяла себя в руки, быстро накинула на плечи фуфайку, подхватила меня под мышку и - к соседям. На моё счастье Симониха гостила у дочери.
Я разбудил их мгновенно. Но едва мягкие, тёплые ладони Симонихи легли на мою исстрадавшуюся голову - боль, словно испугавшись прикосновения её рук, исчезла. Я вцепился в них мёртвой хваткой, и ни за что не хотел отпускать. Мне казалось, отпусти я их - она снова вернётся.
- Да дитятко ты моё, - прошептала она мне на ухо, - ишь как намаялся-то...
И вдруг!
- Топлюшечки хочешь?
- Хочу.
- Ну обожди, счас принесу.
Почему после её слов мне так захотелось топлюшки - не знаю. Но какое-то мгновение я даже увидел перед собой большую глиняную кринку, доверху наполненную топлюшкой, а сверху ещё и аппетитную корочку пенки.
Такая вот она - Симониха!
Я с укоризной взглянул на неё. Как же так?! Лечить больных раком - и не помочь бабушке. Она ведь никогда не болела!
- Хто ж тебе такое сказал? Не болела... - осуждающе выговорила Симониха.
- ?!!
- Ладно, - тяжело вздохнув, поднялась она с лавки. - Пойду я. Шибко-то не казнись. Коли что - приходи. Ты нам с Лушкой, чай, не чужой.
Как в полусне проводил её до ворот. Вернулся. Присел на лавку возле стола, лихорадочно припоминая: сказал ли я те слова вслух или только подумал? Нет, всё-таки сказал... Иначе... Нет, этого не может быть.
Заломило в затылке. Потёр больное место ладонью. Нагнулся, снял туфли, разделся и, устало ступая босыми ногами по прохладным половикам, пришёл к печи, потрогал черенки ухватов, до блеска отполированные бабушкиными руками, открыл заслонку, заглянул в закопчённое устье печи - пусто. Даже зола выметена. Поставил заслонку на место. К горлу подкатил горький ком.
Не помню как вышел из дома и спустился к ручью. Очнулся уже у родника Я приходил сюда бесштанным мальцом по тропинке через огород. К роднику-то спускался сам, а назад - в гору - бабушка тащила и меня и коромысло с полными вёдрами. Я сидел у неё на руке и заботливо спрашивал: «Бабуля, ты не устала? Потерпи немножко... Во-он наша крыша виднеется...»
…Вернувшись домой, решил отдохнуть. Кинул на русскую печь дедов овчинный тулуп, подушку и привычно шагнул на приступок.
Не спалось. В голову лезли всякие мысли - одна нелепей другой. Как уснул - не помню. Да и уснул ли?.. Сумерки за окном сгустились в непроглядную темень. Тишина опустилась такая, что слышно стало, как журчит за огородом ручей.
И тут скрипнули сенные половицы. Кто-то там, в сенях, взялся за дверную ручку. Я приподнялся на локтях... Дверь отворилась - и первое, что я увидел - яркое пламя фитиля керосиновой лампы. А когда оторвал от него взгляд, не поверил своим глазам. На пороге стояла... бабушка. В правой руке она держала лампу, а в левой прижимала к груди глиняную кринку. Бабушка бесшумно прошла к столу, поставила кринку, лампу, осторожно довернула фитиль.
В открытое окно дохнуло прохладой. Фитиль слегка колыхнулся. Шум ручья заметно усилился.
Поначалу мне показалось, что она смотрит на дверь, но... бабушка глядела в мою сторону.
- Мишаня, ты меня не боишься? - тихо спросила она.
- Не-е-ет, - протянул я.
- Не дождалась я тебя, - горестно вздохнула бабушка. - Ты уж не серчай. Серчишко совсем никудышное стало, если б ни Симониха - давно бы померла.
Я молчал. Нет, ни страха, ни волнения я не испытывал, скорее напряжённое ожидание чего-то.
Мне вдруг непреодолимо захотелось прикоснуться к ней. Удивительно, но все физические ощущения воспринимались поразительно чётко. Отбросил к стенке тулуп - почувствовал прохладу. Спустился на пол, наступил на комок засохшей грязи. Сморщился от боли. И бабушка это заметила. По лицу её пробежала тень сострадания. Подошёл к ней, обнял за плечи. Они были... тёплыми.
- Ты мне снишься?
- Не знаю, Мишаня. Ничего не знаю. Ты уж меня прости старую, шибко увидеть тебя хотелось. Пять лет почитай не виделись, - волнуясь, виновато зачастила она.
- Что же они тебя во всём старом положили?
- Да нет, обиходили как положено. Помнишь, ты мне ситчика присылал? Я из него и кофту, и фартук сшила.
- А где же они?
- Т а м... остались.
Я медленно отнял от её плеч руки, и осторожно опустился на лавку.
- Как живёшь-то? Пошто не женишься? - тихо, боясь ненароком обидеть, спросила она.
- Живу нормально. Жениться хотел - да не получилось.
- Пошто так-то?
- Лучше меня нашла.
- Лучше?! Нет, Мишаня, не будет ей счастья с тем мужиком.
- Откуда ты знаешь? – невольно вырвалось у меня.
- Да знаю Симониха ворожила, жена у тебя красавица будет. Правда, ребёночек у вас родится поздно... Мальчик. Сказывала, што мечта твоя сбудется... Жалко книжек твоих я уже не почитаю.
Некоторое время я смотрел ей прямо в глаза и видел поблескивающие в уголках слезинки, брызги мелких морщин, вздрагивающие, ресницы, веки. Потом перевёл взгляд на лампу. Пламя фитиля горело ровно, слегка потрескивая. За окном шумел ручей.
- Ой, што ж я стою-то, - спохватилась бабушка. - Я ж тебе коробатных калачей напечь собралась.
И она, суетясь, захлопотала вокруг печи. Откуда-то появились дрова, вспыхнул и отразился в черном оконном стекле огонь. Загремели ухваты...
Я любил эти ее хлопоты. Утром проснешься на печи, бабушка привычно гремит ухватами. В стекле окна пляшут алые языки пламени. А запах по дому... Мои любимые коробатные калачи, она пекла только по большим праздникам.
Взгляд мой снова упал на лампу. От нее исходило тепло и пахло керосином. Похоже, бабушка заправила её перед тем как идти сюда.
Откуда идти?!
Я протянул руку. Быстро снял стекло и задул огонь.
Проснулся рано. Спустился с печи. Вышел на крыльцо.
Небо почти полностью очистились от туч. Открыл калитку в огород. Картофельная ботва в сиреневых венчиках цвета, грядки с луком и морковью чисто прополоты. В воздухе свежесть и запах укропа.
«Что же со мной было этой ночью?» - пронеслось в голове.
Я нагнулся над бочкой, чтобы умыться, и тут... заметил покрасневшие пальцы правой руки...
Вторая ночь в родном доме, несмотря на мои страхи, прошла спокойно, но утром я проснулся с тупой, ноющей болью в затылке. Наскоро позавтракав, принялся отбирать столбики для оградки. К вечеру сделал её прямо во дворе.
Минула третья ночь. Поутру, разобрав оградку, сложил её на тележку и отвёз на кладбище.
Я уже докрашивал последние штакетины, когда по тропинке, тяжело шаркая ногами, подошла Симониха.
- Пойдём-ка, родичей твоих покажу.
Она молча подвела меня к аккуратно прибранной могиле с двумя белёсыми, потрескавшимися от времени крестами.
- Вот тут прадед твой, Петруха, вместе с женой Агашей лежит. Красивый был, високий... А энта, - она показала клюкой в левую сторону, - Митрий. Петрухин батька, за ним Кузьма. Кузьму я уже плохо помню, он старенький был, када я родилась. Мамка сказывала, што он всю жисть извозом промышлял. Товары купцам Обуховым возил... Правда, жил Кузьма об ту пору не тут, а в Бергамацкой слободе. Это уж он оттуль с Митрием сюда приехал. Урмановки ищё не было. Наша заимка стояла - и всё...
Она замолчала, видимо, припоминая что-то. Потом вдруг улыбнулась:
- В Артыне Кузьма приметил дочку хозяина постоялого двора. На неё многие заглядывались, увозом взять пытались, но отец лихой был - догонял, а Кузьма всё-таки увёз. Тятя сказывал, будто ему ссыльный какой-то пособил.
И тут меня словно током ударило: «Артын, Кузьма, заимка... Заимка! Деревня-то наша в 1852 году образовалась!»
- Мне годов пять было, когда твои деды сюды приехали, - не то донеслось до меня, не то... обозначилось в мозгу. Я ошалело взглянул на Симониху.
- Пойдём-ка.., - как ни в чём не бывало позвала она. - Тут недалече и мои лежат.
Мы пошли дальше, вглубь кладбища, обходя вековые стволы сосен, полуобвалившиеся, едва различимые в высокой траве могилы, подёрнутые губчато-серебристым мхом упавшие кресты... Сумеречно вокруг, тихо. Лишь где-то высоко в кронах разлапистых сосен, негромко, словно боясь нарушить кладбищенскую тишину, дзинькнула синица. Вскоре мы выбрались на поросшую папоротником небольшую поляну. Я оглянулся. Со всех сторон поляну плотно обступали необычной высоты сосны. Сквозь их кроны пробивались широкие полосы солнечного света, в которых, поблёскивая прозрачными крылышками, сновала мелкая мошкара.
Поднял голову. Ощущение было такое, словно ты находишься на дне огромного и глубокого колодца, откуда виден клочок голубого неба да стайка стремительно летящих облаков. Перевёл взгляд на Симониху. Она стояла возле двух ухоженных могильных холмиков с высокими крестами - «домиками».
Подошёл. Встал рядом.
Тихо, будто разговаривая сама с собой, она со вздохом проговорила:
- Тятя у меня шибко сильный был... - И, помолчав, продолжила: Да и умом его бог не обидел. У нас завсегда мужики собирались. О чём тольки разговоры не затевали. Одно время всё о правде спорили: есть она на белом свете - али нет. Тятя молчал, молчал, а потом и говорит: «Если бы правда была на дне самого глыбокого моря, народ бы пригоршнями вычерпал его, штобы посмотреть какая она. Но ить и там её нет!»
Она снова замолчала, думая о чём-то своём. Потом так же тихо заговорила:
- Оградок я не люблю... А вот была бы у мамоньки карточка, я бы с ней поговорила, - почти шёпотом закончила Симониха.
- А может, сохранилась где старая? Я могу в городе заказать сделают на керамике...
- Нет... карточки нет. Тада их и не делали, - вздохнула она, - вот только это, - Симониха осторожно, двумя пальцами, достала из-за отворота кофты маленький медальон. Открыла. Я наклонился.
Это был миниатюрный живописный портрет совсем ещё юной девушки, с большими удивлёнными глазами и колечками чёрных волос у висков.
- Уж больно он мал... - невольно вырвалось у меня.
- Мал? - переспросила она. И быстро спрятав медальон, шагнула между могил.
- Так мал, говоришь?.. - с ноткой вызова повторила она, не оборачиваясь. И рывком сбросила с головы платок. По плечам рассыпались, заструились - не седые! - а чёрные, как воронье крыло, волосы. Старуха выпрямилась, подняла вверх руки, и, не спеша поправила упавшие пряди.
Меж лопаток потянуло холодом. Я увидел кисти её рук! «Что это?!», - эхом пронеслось в моей голове. Она вздрогнула, как от окрика. Оглянулась...
Передо мной стояла... молодая, красивая женщина. Какое-то мгновение она смотрела на меня в упор вопросительно-пристальным взглядом. Потом лицо разом исчезло.
Всё произошло так внезапно, что я ещё минуту находился в потрясённом состоянии, не осознавая того, что же произошло.
«Гипноз! Это же гипноз! Ну, конечно, гипноз!», - обожгла мозг догадка.
- Ну... видел её? - повернувшись, спросила Симониха. - Теперь сделаешь карточку?
- Не-е... не получится, - с трудом выдавил я.
- Пошто?!
- То, что видел я, не увидит фотоаппарат, - волнуясь, пояснил я. И, чувствуя, что она не понимает, торопливо добавил: - Вы её мне внушили, а на самом деле её нет. Фотоаппарату такое внушить нельзя. Он... он не человек.
Она тяжело нагнулась, подняла с земли оброненную клюку, и, не оглядываясь, пошла прочь.
Я стоял, как истукан, и не знал, что делать.
«Чёрт возьми! - хлопнул я себя по лбу, - ведь медальон можно переснять и увеличить! На кой ляд я ей голову морочу!».
Словно услышав мои возбуждённые мысли, Симониха остановилась на краю поляны и поманила меня пальцем.
Сначала я думал, что мы возвращаемся в деревню, ещё у выхода из кладбища Симониха вдруг свернула в сторону большака.
Я невольно прибавил шага, а, поравнявшись со своей спутницей, нетерпеливо спросил:
- Алёна Ивановна, а куда мы идём?
- Во-он до того колка у дороги, там ждать будем, - показала она клюкой на небольшой березняк возле большака.
- Ждать? Кого ждать?!
- Скоро увидишь.
В колке, у края кювета, обильно поросшего клевером, Симониха остановилась, и, прикрывшись ладонью от жгучего солнца, пристально оглядела дорогу. Потом, тяжело опираясь на клюку, медленно опустилась на траву.
- Садись, тут тенёк, - указала она рядом с собой.
Минут пять мы сидели молча. Я порывался спросить Алёну Ивановну: «Кого же мы всё-таки ждём?» Но, видя, с каким пристальным вниманием вглядывается она в сторону свёртка на поле, сам стал следить за большаком. Увы, там по-прежнему было пустынно. Неожиданно Симониха приподнялась, и я увидел как ожили, засветились её тускловатые, подёрнутые желтоватой плёнкой глаза. По большаку, от свёртка, в розовых брючках-фонариках, белой майке и цветастой шапочке с длинным козырьком, размахивая спортивной сумкой шла невысокая, худенькая девушка.
Сначала я даже не понял к кому так бросилась та, с сумкой, и только глянув в сторону Симонихи, с удивлением обнаружил её уже там, на большаке. Она спешила навстречу девчонке, широко раскрылив руки, то и дело спотыкаясь о высохшие гребни дорожной грязи. Казалось, ещё шаг и силы оставят её.
Когда я выбрался из кювета, они уже обнимались. Девчонка что-то радостно щебетала, а Алёна Ивановна коротко отвечала ей, вытирая слёзы уголком платка. И тут, до меня долетело: «Алёнушка».
«Алёнушка? Так это же и есть та самая правнучка, о которой как-то говорила Симониха!» - тотчас вспомнил я.
Девчонка вскинула голову и удивлённо-пристально оглядела меня с ног до головы, словно спрашивая: «Ты звал?..».
Это был миг, когда я перестал ощущать жару. На меня, из-за плеча Симонихи, смотрела копия медальонного портрета!
|
