Воскресенье 22.10.2017 23:56




Меню сайта

Окунево

Целительные озёра

Линёво
Данилово

Форма входа

Поиск

Календарь
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Блог
20.09.2017
"ЗАКОНЫ СВЯТЫ..." 
14.09.2017
ВЕЛИКИЙ И НЕИЗВЕСТНЫЙ ВЛАДИМИР ХАВКИН 
28.08.2017
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ГЛАВНОМУ ПРИСТАВУ ОМСКОЙ ОБЛАСТИ 
02.08.2017
ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ЗАКРЫВАЕТСЯ В ГОД ЭКОЛОГИИ! 
13.07.2017
ПИСЬМО ПУТИНУ 
28.06.2017
ГРОМ ЕЩЁ НЕ ГРЯНУЛ! 
09.06.2017
"ВЕЛИКАЯ АМЕРИКА СКОРО ПАДЁТ, И РОССИЯ СТАНЕТ ГЛАВНОЙ СТРАНОЙ В МИРЕ!" 

Статьи М.Речкина
05.09.2017
ВЖИВАНИЕ В КАТАСТРОФУ 
29.06.2017
РАКОВЫЙ ЗАГОВОР 
11.06.2017
НЕЗЕМНАЯ ТАЙНА КРИСТАЛЛА 
11.06.2017
Начало исследований Окунёвского феномена (предыстория) 
01.06.2017
ПОЛЁТ НАД ВРЕМЕНЕМ 
01.06.2017
ОСТАНОВИТЬСЯ, ОГЛЯНУТЬСЯ 
29.05.2017
БОГАТЫРЬ ИЗ АСБЕСТА 

Статистика сайта


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форум
  • "БЕСЕДКА" от Джаз 
     
  • ОКУНЕВСКИЙ КРИСТАЛЛ 
     
  • Иконы святых и их значение 
     


  •                                                                                                            МИХАИЛ РЕЧКИН

                СИМОНИХА
              рассказ

                      На похороны я опоздал. Подвела непогода. Последние семь километров бежал по скользкой, разбитой тракторами дороге. Так, весь облепленный ошмётками жёлтой глины, и приобрёл на деревенское кладбище.
                      После поминок решил остаться, сделать оградку, покрасить...
                      - Прасковья тебя шибко ждала, - горестно вздохнула соседка бабка Лукерья. - Так вот возля окна и сидела. Я ей говорю: да не приедет он. В таку непогодь и трактор завязнет. А она: раз сулился, стало быть, должон приехать. До Поречьева по большаку, а оттуль пешком. Чо ему семь-то вёрст пройти? А я ей: так ить не ходют машины-то по большаку. Размыло ево возля Костиной горки. А она всё своё: приедет и только...
                      Неожиданно бабка вскочила с лавки, отдёрнула оконную занавеску, и, всплеснув руками, в единый миг исчезла за дверью.
                      «Уж ни пожар ли? - встревожено подумал я, быстро поднимаясь из-за стола, а когда шагнула к окну, то увидел, что сердобольная старушка носится по своему огороду, выгоняя чьих-то гусей. «Ну и ну!» - только и успело обозначиться в моём мозгу, как вдруг...
                      - Что с неё возьмёшь? Шалопутиной была - шалопутиной и осталась... Одна надёжа на Алёнку. В Омске на дохтура учится… Ноне сулилась…
                      Я отпрянул от окна. На лавке, у печи, скрестив на клюке костлявые пальцы, боком ко мне, горбилась невесть откуда взявшаяся старуха. Я не мог видеть её лица, и лишь эти обтянутые дряблой кожей пальцы, желтеющие на чёрном фоне одежды, невольно бросались в глаза.
                      «Симониха?!!» - внезапно прорезалось в памяти.
                      Последний раз я видел мать... бабки Лукерьи лет двенадцать назад, ещё подростком.
                       - Признал меня? - скрипуче спросила она.
                       - Признал... - с трудом выдавил я.
                       - Я теперь у Лушки живу, - словно угадав мои мысли начала она. - Вот пришла повидаться. Ты меня на поминках-то и не приметил. - Помолчав, задумчиво проговорила: - А я ить тебя принимала... и батьку тваво Миколу, и бабку Прасковью.
                       «Принимала? Что принимала?.. Роды?!! - опешил я, с изумлением и растерянностью глядя на удивительную старуху. - Значит, вот эти... её руки приняли меня в момент рождения?! Меня, отца и... бабушку!!!»
                       О врачевательских способностях Симонихи ходили самые невероятные легенды. Как-то к ней привезли из Омска худого и длинного, как оглобля, мужчину - профессора от медицины. По словам Лукерьи, она «выцарапала этого доходягу с того света, а он одыбался и давай с мамкой спорить, мол, неправильно ты лечишь. Во гусь!»
                       В моей детской памяти запечатлелся другой случай. Ночью начало «стрелять» ухо. Я верещал, как пойманный заяц, затравленно и обречёно.
                       - Ох, лихонько ты моё, да што же это за наказание, - кружилась вокруг меня насмерть перепуганная бабушка. А когда взяла себя в руки, быстро накинула на плечи фуфайку, подхватила меня под мышку и - к соседям. На моё счастье Симониха гостила у дочери.
                       Я разбудил их мгновенно. Но едва мягкие, тёплые ладони Симонихи легли на мою исстрадавшуюся голову - боль, словно испугавшись прикосновения её рук, исчезла. Я вцепился в них мёртвой хваткой, и ни за что не хотел отпускать. Мне казалось, отпусти я их - она снова вернётся.
                       - Да дитятко ты моё, - прошептала она мне на ухо, - ишь как намаялся-то...
                       И вдруг!
                       - Топлюшечки хочешь?
                       - Хочу.
                       - Ну обожди, счас принесу.
                       Почему после её слов мне так захотелось топлюшки - не знаю. Но какое-то мгновение я даже увидел перед собой большую глиняную кринку, доверху наполненную топлюшкой, а сверху ещё и аппетитную корочку пенки.
                       Такая вот она - Симониха!
                       Я с укоризной взглянул на неё. Как же так?! Лечить больных раком - и не помочь бабушке. Она ведь никогда не болела!
                        - Хто ж тебе такое сказал? Не болела... - осуждающе выговорила Симониха.
                        - ?!!
                        - Ладно, - тяжело вздохнув, поднялась она с лавки. - Пойду я. Шибко-то не казнись. Коли что - приходи. Ты нам с Лушкой, чай, не чужой.
                        Как в полусне проводил её до ворот. Вернулся. Присел на лавку возле стола, лихорадочно припоминая: сказал ли я те слова вслух или только подумал? Нет, всё-таки сказал... Иначе... Нет, этого не может быть.
                        Заломило в затылке. Потёр больное место ладонью. Нагнулся, снял туфли, разделся и, устало ступая босыми ногами по прохладным половикам, пришёл к печи, потрогал черенки ухватов, до блеска  отполированные  бабушкиными  руками, открыл  заслонку, заглянул в закопчённое устье печи - пусто.  Даже  зола  выметена.  Поставил  заслонку  на  место.  К горлу подкатил горький  ком.
                        Не помню  как вышел из дома  и спустился к ручью. Очнулся уже  у  родника  Я  приходил сюда бесштанным мальцом по тропинке через огород.  К роднику-то спускался  сам, а назад - в гору - бабушка тащила и меня и коромысло с полными вёдрами. Я сидел у неё на руке и заботливо спрашивал: «Бабуля, ты не устала? Потерпи немножко... Во-он наша крыша виднеется...»
                        …Вернувшись домой, решил отдохнуть. Кинул на русскую печь дедов овчинный тулуп, подушку и привычно шагнул на приступок.
                         Не спалось. В голову лезли всякие мысли - одна нелепей другой. Как уснул - не помню. Да и уснул ли?.. Сумерки за окном сгустились в непроглядную темень. Тишина опустилась такая, что слышно стало, как журчит за огородом ручей.
                         И тут скрипнули сенные половицы. Кто-то там, в сенях, взялся за дверную ручку. Я приподнялся на локтях... Дверь отворилась - и первое, что я увидел - яркое пламя фитиля керосиновой лампы. А когда оторвал от него взгляд, не поверил своим глазам. На пороге стояла... бабушка. В правой руке она держала лампу, а в левой прижимала к груди глиняную кринку. Бабушка бесшумно прошла к столу, поставила кринку, лампу, осторожно довернула фитиль.
                        В открытое окно дохнуло прохладой. Фитиль слегка колыхнулся. Шум ручья заметно усилился.
                        Поначалу мне показалось, что она смотрит на дверь, но... бабушка глядела в мою сторону.
                        - Мишаня, ты меня не боишься? - тихо спросила она.
                        - Не-е-ет, - протянул я.
                        - Не дождалась я тебя, - горестно вздохнула бабушка. - Ты уж не серчай. Серчишко совсем никудышное стало, если б ни Симониха - давно бы померла.
                        Я молчал. Нет, ни страха, ни волнения я не испытывал, скорее напряжённое ожидание чего-то.
                        Мне вдруг непреодолимо захотелось прикоснуться к ней. Удивительно, но все физические ощущения воспринимались поразительно чётко. Отбросил к стенке тулуп - почувствовал прохладу. Спустился на пол, наступил на комок засохшей грязи. Сморщился от боли. И бабушка это заметила. По лицу её пробежала тень сострадания. Подошёл к ней, обнял за плечи. Они были... тёплыми.
                       - Ты мне снишься?
                       - Не знаю, Мишаня. Ничего не знаю. Ты уж меня прости старую, шибко увидеть тебя хотелось. Пять лет почитай не виделись, - волнуясь, виновато зачастила она.
                      - Что же они тебя во всём старом положили?
                      - Да нет, обиходили как положено. Помнишь, ты мне ситчика присылал? Я из него и кофту, и фартук сшила.
                      - А где же они?
                      - Т а м... остались.
                       Я медленно отнял от её плеч руки, и осторожно опустился на лавку.
                       - Как живёшь-то? Пошто не женишься? - тихо, боясь ненароком обидеть, спросила она.
                       - Живу нормально. Жениться хотел - да не получилось.
                       - Пошто так-то?
                       - Лучше меня нашла.
                       - Лучше?! Нет, Мишаня, не будет ей счастья с тем мужиком.
                       - Откуда ты знаешь? – невольно вырвалось у меня.
                       - Да знаю Симониха  ворожила,  жена у тебя красавица будет. Правда, ребёночек у вас родится поздно...  Мальчик. Сказывала, што мечта твоя сбудется...  Жалко книжек твоих я уже не почитаю.
                       Некоторое время я смотрел  ей прямо в глаза и видел поблескивающие в уголках слезинки, брызги мелких морщин, вздрагивающие, ресницы, веки. Потом перевёл  взгляд  на лампу. Пламя фитиля горело ровно, слегка потрескивая. За  окном  шумел ручей.
                        - Ой, што ж я стою-то, - спохватилась бабушка. - Я ж тебе коробатных калачей напечь  собралась.
                       И она, суетясь, захлопотала вокруг печи. Откуда-то  появились  дрова, вспыхнул и  отразился в черном оконном стекле огонь. Загремели ухваты...
                       Я любил эти ее хлопоты. Утром проснешься на печи, бабушка привычно гремит ухватами. В стекле окна пляшут алые языки пламени.   А запах по дому... Мои любимые коробатные калачи, она пекла только по большим праздникам.
                       Взгляд мой снова упал на лампу. От нее исходило тепло  и пахло керосином. Похоже, бабушка заправила её перед тем как идти сюда.
                       Откуда идти?!
                       Я протянул руку. Быстро снял стекло и задул огонь.
                       Проснулся рано. Спустился с печи. Вышел на  крыльцо.
    Небо почти  полностью очистились от туч. Открыл калитку в огород. Картофельная ботва в сиреневых венчиках цвета, грядки с луком и морковью чисто прополоты. В воздухе свежесть и запах укропа.
                       «Что же со мной было этой ночью?» - пронеслось в голове.
                       Я нагнулся над бочкой, чтобы умыться, и тут... заметил покрасневшие пальцы правой руки...                                                               
                       Вторая ночь в родном доме, несмотря на мои страхи, прошла спокойно, но утром я проснулся с тупой, ноющей болью в затылке. Наскоро позавтракав, принялся отбирать столбики для оградки. К вечеру сделал её прямо во дворе.
                        Минула третья ночь. Поутру, разобрав оградку, сложил её на тележку и отвёз на кладбище.
                        Я уже докрашивал последние штакетины, когда по тропинке, тяжело шаркая ногами, подошла Симониха.
                        - Пойдём-ка, родичей твоих покажу.
                       Она молча подвела меня к аккуратно прибранной могиле с двумя белёсыми, потрескавшимися от времени крестами.
                       - Вот тут прадед твой, Петруха,  вместе с женой Агашей лежит. Красивый был, високий...  А энта, - она показала клюкой в левую сторону, - Митрий. Петрухин батька, за ним Кузьма. Кузьму я уже плохо помню, он старенький был, када я родилась. Мамка сказывала, што он всю жисть извозом промышлял. Товары купцам Обуховым возил... Правда, жил Кузьма об ту пору не тут, а в Бергамацкой слободе. Это уж он оттуль с Митрием сюда приехал. Урмановки ищё не было. Наша заимка стояла - и всё...
                       Она замолчала, видимо, припоминая что-то. Потом вдруг улыбнулась:
                       - В Артыне Кузьма приметил дочку хозяина постоялого двора. На неё многие заглядывались, увозом взять пытались, но отец лихой был - догонял, а Кузьма всё-таки увёз. Тятя сказывал, будто ему ссыльный какой-то пособил.
                       И тут меня словно током ударило: «Артын, Кузьма, заимка... Заимка! Деревня-то наша в 1852 году образовалась!»
                       - Мне годов пять было, когда твои деды сюды приехали, - не то донеслось до меня, не то... обозначилось в мозгу. Я ошалело взглянул на Симониху.
                       - Пойдём-ка.., - как ни в чём не бывало позвала она. - Тут недалече и мои лежат.
                       Мы пошли дальше, вглубь кладбища, обходя вековые стволы сосен, полуобвалившиеся, едва различимые в высокой траве могилы, подёрнутые губчато-серебристым мхом упавшие кресты... Сумеречно вокруг, тихо. Лишь где-то высоко в кронах разлапистых сосен, негромко, словно боясь нарушить кладбищенскую тишину, дзинькнула синица. Вскоре мы выбрались на поросшую папоротником небольшую поляну. Я оглянулся. Со всех сторон поляну плотно обступали необычной высоты сосны. Сквозь их кроны пробивались широкие полосы солнечного света, в которых, поблёскивая прозрачными  крылышками,  сновала мелкая мошкара.
                       Поднял голову. Ощущение было такое, словно ты находишься на дне огромного и глубокого колодца, откуда виден клочок голубого неба да стайка стремительно летящих облаков. Перевёл взгляд на Симониху. Она стояла возле двух ухоженных могильных холмиков с высокими крестами - «домиками».
                       Подошёл. Встал рядом.
                       Тихо, будто разговаривая сама с собой, она со вздохом проговорила:
                       - Тятя у меня шибко сильный был... - И, помолчав, продолжила: Да и умом его бог не обидел. У нас завсегда мужики собирались. О чём тольки разговоры не затевали. Одно  время  всё  о правде спорили:  есть она на белом свете - али нет. Тятя молчал, молчал, а потом и говорит: «Если бы правда была на дне самого глыбокого моря, народ бы пригоршнями вычерпал его, штобы посмотреть какая она. Но ить и там её нет!»
                       Она снова замолчала, думая о чём-то своём. Потом так же тихо заговорила:
                       - Оградок я не люблю... А вот была бы у мамоньки карточка, я бы с ней поговорила, - почти шёпотом закончила Симониха.
                       - А может,  сохранилась где старая? Я могу   в городе заказать сделают на керамике...
                       - Нет... карточки нет. Тада их и не делали, - вздохнула она, - вот только это, - Симониха осторожно, двумя пальцами, достала из-за отворота кофты маленький медальон. Открыла. Я наклонился.
                       Это был миниатюрный живописный портрет совсем ещё юной девушки, с большими удивлёнными глазами и колечками чёрных волос у висков.
                       - Уж больно он мал... - невольно вырвалось у меня.
                       - Мал? - переспросила она. И быстро спрятав медальон, шагнула между могил.
                       - Так мал, говоришь?.. - с ноткой вызова повторила она, не оборачиваясь. И рывком сбросила с головы платок. По плечам рассыпались, заструились - не седые! - а чёрные, как воронье крыло, волосы. Старуха выпрямилась, подняла вверх руки, и, не спеша поправила упавшие пряди.
                       Меж лопаток потянуло холодом. Я увидел кисти её рук! «Что это?!», - эхом пронеслось в моей голове. Она вздрогнула, как от окрика. Оглянулась...
                       Передо мной стояла... молодая, красивая женщина. Какое-то мгновение она смотрела на меня в упор вопросительно-пристальным взглядом. Потом лицо разом исчезло.
                       Всё произошло так внезапно, что я ещё минуту находился в потрясённом состоянии, не осознавая того, что же произошло.
                       «Гипноз! Это же гипноз! Ну, конечно, гипноз!», - обожгла мозг догадка.
                       - Ну... видел её? - повернувшись, спросила Симониха. - Теперь сделаешь карточку?
                       - Не-е... не получится, - с трудом выдавил я.
                       - Пошто?!
                       - То, что видел я, не увидит фотоаппарат, - волнуясь, пояснил я. И, чувствуя, что она не понимает, торопливо добавил: - Вы её мне внушили, а на самом деле её нет. Фотоаппарату такое внушить нельзя. Он... он не человек.
                       Она тяжело нагнулась, подняла с земли оброненную клюку, и, не оглядываясь, пошла прочь.
                       Я стоял, как истукан, и не знал, что делать.
                       «Чёрт возьми! - хлопнул я себя по лбу, - ведь медальон можно переснять и увеличить! На кой ляд я ей голову морочу!».
                      Словно услышав  мои возбуждённые мысли, Симониха остановилась на краю поляны и поманила меня пальцем.
                       Сначала я думал, что мы возвращаемся в деревню, ещё у выхода из кладбища Симониха вдруг свернула в сторону большака.
                       Я невольно прибавил шага, а, поравнявшись со своей спутницей, нетерпеливо спросил:
                       - Алёна Ивановна, а куда мы идём?
                       - Во-он до того колка у дороги, там ждать будем, - показала она клюкой на небольшой березняк возле большака.
                       - Ждать? Кого ждать?!
                       - Скоро увидишь.
                        В колке, у края кювета, обильно поросшего клевером, Симониха остановилась, и, прикрывшись ладонью от жгучего солнца, пристально оглядела дорогу. Потом, тяжело опираясь на клюку, медленно опустилась на траву.
                       - Садись, тут тенёк, - указала она рядом с собой.
                       Минут пять мы сидели молча. Я порывался спросить Алёну Ивановну: «Кого же мы всё-таки ждём?» Но, видя, с каким пристальным вниманием вглядывается она в сторону свёртка на поле, сам стал следить за большаком. Увы, там по-прежнему было пустынно. Неожиданно Симониха приподнялась, и я увидел как ожили, засветились её тускловатые, подёрнутые желтоватой плёнкой глаза. По большаку, от свёртка, в розовых брючках-фонариках, белой майке и цветастой шапочке с длинным козырьком, размахивая спортивной сумкой шла невысокая, худенькая девушка.
                       Сначала я даже не понял к кому так бросилась та, с сумкой, и только глянув в сторону Симонихи, с удивлением обнаружил её уже там, на большаке. Она спешила навстречу девчонке, широко раскрылив руки, то и дело спотыкаясь о высохшие гребни дорожной грязи. Казалось, ещё шаг и силы оставят её.
                       Когда я выбрался из кювета, они уже обнимались. Девчонка что-то радостно щебетала, а Алёна Ивановна коротко отвечала ей, вытирая слёзы уголком платка. И тут, до меня долетело: «Алёнушка».
                       «Алёнушка? Так это же и есть та самая правнучка, о которой как-то говорила Симониха!» - тотчас вспомнил я.
                       Девчонка вскинула голову и удивлённо-пристально оглядела меня с ног до головы, словно спрашивая: «Ты звал?..».
                       Это был миг, когда я перестал ощущать жару. На меня, из-за плеча Симонихи, смотрела копия медальонного портрета! 
     
                
                          
       
    ONLINE

    Наш опрос
    Бывали ли вы в Окунево
    Всего ответов: 2576

    Экспедиции

    УЖЕ В ПРОДАЖЕ!

    ЗДОРОВЬЕ


    Пророчества

    Вы вошли какГость | Группа "Гости"| RSSCopyright MyCorp © 2017
    Рейтинг@Mail.ruRambler's Top100ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека Индия Тур - путешествия в Индию www.megastock.ru