ЖДИ МЕНЯ НА ЗАРЕ

  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Смеркалось. С неба, затянутого сплошной синевато-серой пеле­ной, трусил мелкий снежок.Семён брёлвдоль улицы, с трудом вытаскивая ноги из густой,вязкой грязи.Время от времени он останавливался у заборных столбиков, осторожно сгребал набрякший водой снег, прикладывал его к правой глазнице. Холод при­туплял внезапно открывшуюся ломоту, давая минутное облегче­ние. «К Миронихе зайти,что ли,— морщась, подумал Семён,— не дастведь уснуть зараза…».

              Едва он собрался перейти на другую сторону улицы, к избенке бабки Миронихи, как вдруг чей-то тонкий вскрик остановил его. Семён замер, прислушиваясь. Огляделся. «Почудилось..», —толкнулось у пего в голове.Но тут уже болееявственно откуда-тоиз-за забора донесся сдавленный стон: «Ум-м…».

            «Это же у Синки!» — сообразил он и бросился к воротам Липатовского дома.

              Когда распахнул калитку — увидел присевшую на корточки Ксению.Рядом, возле кряжистых березовых чурбаков, валялся то­пор.«Вот беда-то!..» — озабоченно подумал Семён и, нио чём неспрашивая незадачливую бабу, быстро взялпод руку,повелв дом.

              Еще перешагиваячерез порог, крикнул выскочившейнавстре­чу Ксениной девчонке:

             —  Дуй к Миронихе. Скажи: мамка ногу порубила.

              Сонька, накинув пальтишко, тотчас скрылась за дверью.

              Он уже снимал с порубленной левой ноги Ксении мужнин са­пог, когда отворилась дверь и в дом вошла запыхавшаяся бабка-знахарка. Семён торопливо поднялся с колен, уступаяей  место.

              — Затопи-ка печку да поставь чайник, — переводя дыхание, распорядилась она. И обращаяськ Соньке, бросила: — А ты, дева, засвети лампу.

              Мокрые дрова шипели, окутываясь паром, и никак нехотелиразгораться. Но мало-помалу пламя набрало силу, и в поддувале упруго загудело. «Ну вот, кажись, и все, — облегченно вздохнул Семён, — теперь домой».Он встал, отряхнул со штанин мелкие щепки, прошел в горницу.Ксения, обихоженная знахаркой,лежала под стеганым одеялом, слушая ее наставления. Рядом,на лав­ке, тихо, боясь шелохнуться, сидела Сонька.

             — Ну, я пойду,— негромко кашлянул Семён.

             — Спасибо тебе,Семён,— приподнялась былоКсения.

             — Лежи, лежи, — грузно колыхнулась телом Мирониха.—Не тревожь ногу-то.

             — Завтра зайду, расколю дрова,—пообещал Семён, про­щаясь.

             Спускаясь с крыльца, он снова почувствовал тупуюболь в глаз­нице. «Эх, черт, забыл Миронихе-то сказать, может, заговорила бы…», — спохватился он, но возвращаться не стал.

             На другой день, подвечер, управившись с конюшенными дела­ми,он выполнил свое обещание: доколол старые сучковатые чурбаки, немало повозившись с ними. Зашел в дом.

             Ксения, приспособив под костыль обмотанный полотенцем ухват, стояла упечи и шуровала в ней кочергой.

             — Ну ты и даешь! — невольно вырвалось у него.

       — А куда деваться-то,—виновато улыбнулась она.

             — Но ведь нога!..

             — Терпимо. Мирониха сказала: «Седьмого ноября плясать будешь».

       — С какой такой радости? — хмыкнул Семён, присаживаясь к столу. — Немец вон к Москве прёт…

       — Возьмет, думаешь?! — с тревогой спросила она, ловя его взгляд.

             — Не должен… — нахмурился Семён и,помолчав, добавил:     —   Мне бы там надо быть, а я… здесь околачиваюсь.

             — Ты же не виноват,—тихо обронилаКсения, Опускаясь на лавку с другой стороны стола.                         

             — Виноват — не виноват, — криво усмехнулся Семён, глядя себе под ноги. — А вчерась шёл с конюховки, Любка Сентерева с Клашкой Першиной навстречу попались. Поздоровкались, как путние, а когда прошли мимо, одна другой и говорит: «Жалко, мой Терёха не догадался где-нибудь на сучке глаз оставить. Сидел бы счас дома».

             — Дурында она, Любка. Будто ты ее не знаешь,— сердито проговорила Ксения.       

             — Да знаю, — вздохнул Семён,— но мне-то самому стыдно. Молодой, здоровый… Ну хоть бы левый, а то, как назло, правый.

             Глаза Семён лишился еще в детстве. Ксения хорошо помнила, как это случилось. Деревенская пацанва затеяла драку в березняке у озера. Кто-то из подростков постарше сильно толкнул Сёмку в спину. Падая, он и натолкнулся на сухой обломок ветки. Пока вели домой—глаз вытек. Сёмка Кривой — так теперь его и зовут.

             Нелегкая судьба выпала на долю Семёна. Отца убило на лесо­повале, когда младшему Сычеву шел десятый год. Мать вскоре обезножила. И все хлопоты по уходу за ней, заботы по хозяйству легли на его плечи.

             Ксения смотрела на него и думала: «Тяжело, поди, одному-то. Мать была жива—родной человек рядом… А теперь?»

             — Сёма, ты заходи к нам,— как-то само собой вырвалось у нее.

             — Да ну,— застеснялся парень, — ославят тебя, да, чего доброго, Кондратичу на фронт пропишут.

             — А ты огородами ходи,  —  рассмеялась Ксения.

             — О-о! — воскликнул Семён. — Как раз там-то бабка Голу­бушка меня сразу застукает. Днем и ночью у окна сидит — на ваш огород пялится.

             — Тогда ход прокопай, как Никита Подземельный.

             — Ничего себе — ближний свет! — расхохотался Семён. Он жил на другом конце деревни.

             Так, слово за слово, они могли бы проболтать допоздна, но вернулись с улицы бегуны-погодки Шурка и Федька, за ними сле­дом Сонька… И Семёну пришлось распрощаться.

             Возвращаясь домой, Семён долго еще слышал негромкий, удивительно мягкий смех Ксении и ее голос —  добрый, домаш­ний…

             «Вот ить как получается: вроде и знаешь человека давно, а вы­ходит, плохо», — изумленно размышлял он, запинаясь о стылые гребни дорожной глины.

             Нет, Ксения не была красавицей — обыкновенная деревенская баба, невысокая, круглолицая, веснушчатая, с небольшим вздер­нутым носом, темно-серыми, чуть прищуренными глазами да ту­гими русыми косами, уложенными на голове короной. Если уж чем отличалась она от других, так это своим необычным смехом да улыбкой. Зубы у нее мелкие, плотные, как один.

             «Ты погляди на него?! — удивленно подумал он сам о себе. — Раскатал губы! Баба замужняя, при детях…  Вот одичал, так оди­чал!»

             Но на следующий день, возвращаясь из райцентра, куда отво­зил уполномоченного, Семён завернул в Резину рощу, срубил не­сколько берёз-сухостоин и с этой поклажей подкатил к Липатовскому двору.

             Уже таская бревна в ограду, заметил в окне удлиненно-белое лицо бабки Голубушки. «У-у… ведьма чёртова…», — с досадой по­думал он и, не заходя в дом, поехал на конюшню.

              Потом два дня работал на току, домой приходил поздно, сра­зу валился на кровать и тут же засыпал. Лишь утром третьего узнал, что нога у Ксении опухла и покраснела. В обед зашел попроведовать.

              Всё семейство Ксении сидело за столом. Сама она, поджав больную ногу, доставала из печи чугунок.

              — Здорово живёте, — сдержанно поздоровался он.

              — Здравствуй, Сема. Проходи, садись с нами. Картошку варё­ную будешь? — чуть улыбнувшись, предложила Ксения.

             — Да я бы не отказался, — охотно согласился он.— Только смотрю, лицо у тебя вроде осунулось. Нога-то как? — Хуже, — вздохнула она.

             — Тогда вот што: собирайся, поедем в больницу,— решительно заявил Семён.

             — А детей на кого? — растерялась она.

             — Поговори с Голубушкой, а коль откажется — сам присмотрю.

             — Может, обойдется, а? — с надеждой, глядя то на него, то на притихших детей, выговорила Ксения. — Мирониха там какую-то новую мазь ладит…

             — На может — нет надёжи, да и на Мирониху тоже. Дотя­нешь, што ногу отнимут. Лучше без канители собирайся — и дело с концом. Все! Иду к председателю за разрешением. Вернусь —  будь готова, — хлопнув ладонью по косяку, отрезал он и, круто повернувшись, вышел.

             Все семь верст до райцентра ехали молча, Семён сидел на пе­редке кошевки, погоняя председательского жеребца, а Ксения, стиснув зубы, оберегала от толчков распухшую ногу.

             Во дворе больницы он помог ей спуститься на землю, усадил на скамью против входа и побежал за врачом.

            Хирург, седенький, сгорбленный старичок, близоруко осмотрел рану на стопе, не обращая внимания на ойканье и стоны Ксении, ощупал пальцами отек голени и, откашлявшись, сипловато ска­зал;

         — Слава богу, до гангрены не дошло… Но с недельку придет­ся побыть у нас. Прощайся, дорогуша, с мужем — и в процедур­ный.

            Ксения виновато взглянула на Семёна.

            — За ребятишек не переживай — обиходим. Завтра не жди— на току дел много. А послезавтрава вырвусь… Ну всё. Мне по­ра. Поправляйся, — бодро закончил он, протягивая на прощанье руку.

            Он приехал к вечеру, на третий день, как и обещал. Привез не­весть где добытый стаканчик мёда и письмо от мужа с фронта. Рассказал о детях, делах в колхозе. Порадовался, что спала опу­холь. Уехал к полуночи.

              Когда отошел от окна, одна из соседок по палате со вздохом сказала: «Повезло тебе, милая, похоронки бояться не надо…».

             Она промолчала и, вспомнив о зажатом в руке мужнином письме, медленно развернула его.

              …Ее выписали на девятый день, утром. Боль в ноге прошла и ощущалась только при ходьбе. «Ничего, — сказал на последнем осмотре хирург Викентий Викентьевич, — это пройдет. Главное — нога цела. Вовремя ты, дорогуша, хватилась…».

              «Спасибо Семёну»,— с благодарностью вспомнила Ксения парня.

              Она вышла за больничную ограду, глубоко вздохнула, огляде­лась. День начинался солнечный, морозный. Из труб изб и домов словно нехотя вились белесые дымки. Иссиня-черной стеной вздымались за крышами увалы. Звонко поскрипывал под ногами снег. Все вокруг казалось необычным, удивительным. «Отвык­ла, — подумала Ксения, улыбаясь, и, поправив на голове платок, выговорила уже вслух: — Ну, теперь домой». И, словно спохва­тившись, слегка припадая на левую ногу, заспешила в сторону еланского большака.

             Издали завидев знакомые места, невольно залюбовалась ви­дом припорошенного снегом ельника. Не по-зимнему голубое не­бо и темная зелень устремившихся ввысь стройных елей притяги­вали, завораживали. Хотелось смотреть на них неотрывно, как тянет иной раз глядеть на пламя костра. «Вот ведь двадцать пять лет на свете божьем живу — а красоту эту не замечала. Правда, и разглядывать некогда было. Все больше вниз, на землю. Вот так проживешь, будто на бегу, и ничего-то в жизни не увидишь».

             Мысленно разговаривая с собой, она вышла к Согринскому логу. Когда-то давно по дну его катился ручей, но со временем пересох. Укатанная санями дорога ныряла здесь на дно, и подняв­шись по пологому склону, круто уходила влево. Там, у свертка, ельник редел и можно было видеть крайние избы.

             Сердце у Ксении учащенно забилось. В лог спускалась почти бегом. Карабкаясь наверх, непроизвольно глянула вправо. Гляну­ла — и обмерла. Никогда не приходилось видеть живых волков, но то, что это были они,  поняла сразу. И хотя крохотные фигурки зверей двигались по полю вдоль дороги — ноги словно приморо­зило. Мгновенно вспомнился рассказ Голубушки о том, как в прошлую зиму где-то под Корпеевкой волки съели молоденькую учительницу. «Только пимики и остались», — сокрушенно поведа­ла бабка.

              Страшное воспоминание о «пимиках» толкнуло ее вперед, к спасению. Ксения выскочила из ложбины и, не останавливаясь, кинулась в сторону деревни. За поворотом увидела выезжающие за околицу розвальни. «Помоги-и-те-е!!!», — что есть сил закрича­ла она, страшась оглянуться.

              Возница услышал, вскочил на ноги и, нахлестывая приземи­стую монголку, помчался навстречу. Едва они поравнялись, как она, схватив лошадь под узцы, с криком: «Назад! Там волки! Вол­ки! Их много!»  С ходу завернула ее обратно.

             — Где волки?! — встревожено выкрикнул возница.

             — Там! За логом! — махнула Ксения за спину, оборачиваясь.  Но ни на поле, ни около дороги волков не было. Как провали­лись. Тяжело дыша, все еще скованная ужасом, она смотрела ту­да, откуда только что бежала. Смотрела — и ничего не могла по­нять. «Привиделись они мне, что ли?!» — пронеслось в ее воз­бужденном мозгу,

              — Ксюша? —  раздалось сзади. Ксения испуганно оглянулась. На санях, широко расставив но­ги, стоял Семён.

Очнулась в розвальнях. И первое, что увидела, — растерянное лицо Семёна.

              — Син, Син, —  тормошил он ее, — да ты што, Син…

              — Ой, Семен…— приходя в себя, со стоном выговорила она, — ой, как страшно…

              Глаза ее наполнились влагой, заблестели. Губы передерну­лись. И она, нисколько не стесняясь парня, заревела навзрыд, по-бабьи, с причитаниями.

              — Сина, Ксюша…— совсем растерялся Семен, пытаясь уте­реть ей слезы, но получилось у него что неловко, по-медвежьи.

              — Ну, ты чиво?.. Почудилось тебе. Ну, успокойся… От его жалостливых слов Ксению разобрало еще больше. Ры­дания перешли в истерику, и он, не зная, что делать, сгреб ее в охапку, посадил рядом и, прижав к груди, как ребенка, принялся раскачивать из стороны в сторону, приговаривая: «Ну, хватит, ну… будя, будя, надсадишь серчишко-то…» И неожиданно для себя ткнулся губами в ее искаженный плачем рот. Она всхлипну­ла, попыталась вывернуться…

             Расставались у околицы, под ветвями разлапистых придо­рожных сосен.

  • Когда вернешься-то?—прижимаясь щекой к отвороту его, полушубка, тихо спросила она.
  • Ночью вертаться буду. Жди меня на заре…
  • Так поздно?! — отпрянула Ксения.

             — Так на Чистый же кордон еду.

             — Ой, боюсь, я за тебя, Сёма, ни ружья с собой, ни топора даже. Волки-то на самом деле были. Десятка два, если не боль­ше, — взволнованно выговорила она.           

             — Ты их, видать, так напугала, што они разбежались кто ку­да, — рассмеялся Семён.

             — Смешно тебе,— потупилась Ксения.

             — Не дуйся, не дуйся, — виновато проговорил он.

             — Отпросился бы у Дорофеича,— прошептала она.

             — Да што я не мужик што ли?

        — Нет, Семён, я сегодня не усну. Ты как вернёшься — стукни в окно, ага?..

             — Ладно,— согласился он.—Жди, — и уже смело, уверенно припал к её губам.

             Домой она не вошла — вбежала. Широко раскрылив руки, сгребла в охапку выскочившую навстречу ребятню. Смех, слезы. Жалобы — все перемешалось. Ей снова вспомнились волки, пере­житые минуты… Наревевшись, Ксения быстро разделась, подхва­тила на руки младшего, прошла с ним по свежевымытому полу в горницу, мельком оглядела кровать, садушки на подоконниках, акогда убедилась, что все в порядке и обиходе, обернулась к доче­ри:

          — Вы одни што ли?

             — Баба Груня счас должна прийти, обедать будем,— протараторила Соня.

             — Ну, как вы тут без меня? Слушались ее?

             — Слушались! —  хором отрапортовала ребятня.

             — А еще кто к вам приходил?

             — Дядя Семён Сычев кажный вечер бывал, — нараспев пове­дала дочь.

             — Ой, совсем забыла,— спохватилась Ксения, — я же вам го­стинцы привезла.

             Она опустила Федюню на пол, торопливо прошла к порогу, подняла брошенный второпях узелок, поставила на стол, развя­зала.

             — Вот каждому по паре шерстяных носочков зайчик из леса прислал.

             — А што в носочках? — полюбопытствовал Шурка, ощупывая узорчатое материнское изделие.

             — А ты достань, улыбнулась мать.

             — Сахар! Ура-а! Сахар! — радостно закричал сын, пускаясь в пляс,

             — И у меня тоже! — запрыгал на месте Федюня.

             — Ой, што это?! — пискнула Соня, вынимая из носка электри­ческую лампочку.

             — Смотри-ка, не разбилась! — удивленно покачала головой Ксения.

             Эту перегоревшую лампочку она выпросила у больничного монтера. «Зачем она тебе?»,- полюбопытствовал он. «Ребятиш- кам диво будет, они ж ее никогда не видели»,— ответила она, осторожно принимая из его рук хрупкую вещь. И не ошиблась. Дети грудились у стола, затаили дыхание, не отрывая глаз от диковинного стеклянного шара, похожего на грушу из книжки.

              — Мам, а у нас электричество будет? — спросила дочь.

             — Конечно,

             — А когда?

             — Вот война кончится…

             Она не успела договорить. Распахнулась дверь, и на пороге возникла сгорбленная фигура старухи-соседки, укутанная огром­ной клетчатой шалью.

            — Ух, запалилась,—выдохнула она.

            — А у нас мамка приехала! Лампочку привезла! Настоящую! Вот! — выкрикнул Федюня и скорчил рожу,

            — Иде приехала? — недоверчиво прошамкала бабка, выпрям­ляясь у косяка,

            — Тут я, тут, Аграфена Куприяновна,— встала из-за стола Ксения.                                                

            — Голубушка, как же я тебя проглядела-то?! — всплеснула ру­ками соседка. Выцветшие глаза ее слезно блеснули, на изрезанном частыми, глубокими морщинами бледно-желтом лице обозначи­лась беззубая улыбка.

            — Мам, а она говорила, што тебе ногу отымут,— глянув исподлобья на бабку, громко сказала Соня.

            И без того удлиненное лицо старухи разом вытянулось, отра­зив полную растерянность. Но вскоре бабка взяла себя в руки, глаза ее зло сузились, нижняя, чуть отвислая губа сердито поджалась.

            — Да, когда ж я такое-то говорила?! Вот демонята!..

            — А в тот день, когда дядя Семен мамку в больницу увез! — враждебно ответила девочка.

            — Да ить, откуль я знала… — запинаясь, начала было Голу­бушка, расстроено глядя то на Соню, то на Ксению.

         — Давайте лучше обедать, — пришла ей на выручку Ксения,— я так проголодалась. Што у вас на шестке-то?

            — Да ить шти там, иишня, каша со вчёру осталась, — зачастила оконфуженная бабка, суетливо стаскивая с себя ста­ренькую шубейку. —Я ить им, голубушка, каждый день разно­солы… а оне вона как…— захлюпала она носом, выпрастывая ру­ки из рукавов.

         — Ты на них шибко-то не серчай — ребятня, она и есть ре­бятня,— снисходительно махнула рукой Ксения, помогая ей раз­деться.—Я тут тебе гостинец привезла,— загадочно подмигнула она, вешая шубейку на гвоздь.— Счас, — и не спеша прошла в гор­ницу.

            Через минуту появилась оттуда с развернутой кашемировой шалью, украшенной красными розами по зеленому нолю.

        —   Вот. Носи на здоровье, — и накинула ее на плечи старухи.

        Бабка, не ожидавшая столь щедрого подарка, снова захлюпа­ла носом, заморгала глазами, а когда до конца уразумела, что все это ей не привиделось, умиленно запричитала:

            — Ксюша, голубушка, дай тебе бог счастья — сколько твоя душенька пожелает…

            — А есть ли оно?

            — Есть! Есть! — убежденно, взмахивая руками, как крылья­ми, выпалила Голубушка.

            — Ну, коли есть — будем ждать, глядишь, привалит,— рассмеялась Ксения. И пройдя к печи, весело скомандовала:

  • А теперь все за стол!

            …Уже в сенях, куда Ксения вышла проводить старуху, та, не оборачиваясь, будто разговаривая сама с собой, спросила:

            — Ты дева с Сёмкой с Сычевым не встречалась?

            — Не-е-т, — холодея, выдавила она.

            — Смотри, голубушка, как бы он к тебе сердобольненький не прилобунился. Я ить с сычонком-то водиться не стану.

             И выговорила это так запросто, буднично, что Ксения понача­лу не поняла смысла сказанного, а когда дошло… лицо ее вспыхнуло, словно перед ним разом отзынули заслонку жаркой печи.

             В дом вернулась как чумная. Зачем-то открыла подполье, за­глянула туда, ища что-то невидящими глазами, потом полезла на печь…

             Ночь выдалась лунная, морозная. Деревня словно вымерла. Лишь неяркие огоньки в окнах да легкие столбцы полупрозрач­ного дыма над печными трубами указывали на то, что где-то в утробах этих черных, приземистых, подсвеченных мертвенным светом луны домов и изб есть что-то живое.

             Ребятня, набегавшись, улеглась. И мысли о Семене полностью захватили Ксению. Как он там? Где сейчас? Ноги то и дело подно­сили ее к окнам, выходящим на улицу, глаза тревожно, до ломот­ной боли всматривались в каждый закоулок: не идет ли, не едет ли.,.

             Ни с того ни с сего вспомнился муж. Его густо заросшие ры­жими волосами руки. Пухлые, с влажными ладонями. Видно, гирька, стоящая на подоконнике, напомнила о нем.

            «А ведь он вернется, — поймала себя на мысли она. — Этого в ступе толкачом не поймаешь. Он и чёрта обманет, и бога окол­пачит — одно слово: лавочник»,— говаривал о нем отец.

            Нет, смерти ему она не желала, а вот встречи… не хотела.

            «Ну и пусть, — решила про себя. — Заберу ребят и уйду к Семёну».

            При воспоминании о муже сделалось зябко и тоскливо. Шаг­нула к вешалке, сняла старенькую материнскую шаль, и, укутав­шись ею, прилегла на край кровати рядом с дочерью. Как усну­ла—не заметила.

              Семен ехал на кордон Чистый, а в мыслях все еще оставался там, под сосной, и кажется ни час — минуту назад смотрел в ши­роко открытые, чуть подёрнутые слезой глаза Ксении, и слышал ее молящий, полный неподдельной тревоги голос: «Боюсь я за тебя, Семён…»

              Никто и никогда, кроме единственного и самого дорогого на всем белом свете человека матери, не говорил ему таких слов. Никто и никогда, за долгие годы не проявлял о нем столь трепет­ного человеческого участия… И все это как-то сразу, неожидан­но…

             Семен не замечал ни жгучих струй ветра, ни увесистых ошмет­ков спрессованного снега, летящих из-под кованных копыт лоша­ди; ни колдобин, на которых то и дело подкидывало сани-розвальни,—он был так далеко отсюда, что не почувствовал и но­жевого прикосновения сухой придорожной ветки, оставившей ко­сой багряный след через весь лоб.

             …Он очнулся, лишь когда монголка перешла на шаг и вскоре, коротко всхрапнув, остановилась.

             Растерянно озираясь, Семен с изумлением обнаружил, что на­ходится возле спуска с бревенчатому мостику через Мурлинку, у самого подножья густо поросшего сосняком увала.

             Вокруг было тихо, солнечно и стыло. Только лёгкое всхрапывание лошади, да еле слышное журчание речки в промоинах льда нарушали морозную тишину.

            «Ты гляди! — подивился он.—Уже Мурлинка… Когда ж я че­рез Тару-то переехал?!»

            Лоб саднило. Поднял руку. Ощупал. Кровь. Оглянулся: на ме­сте ли поклажа, и, убедившись, что все до единого мешка целы, не­доумённо пожал плечами.

        Спустя полчаса они въехали в поселок лесозаготовителей —  кордон Чистый. У коновязи столкнулся с Ванькой-китайцем, работавшим’ по­варом на соседнем 35-м кордоне.

             — Сёмака, Семака! — бросился к нему Ванька.—Твоя кобыла дай?..

             — Да ты што?! Я на ней пятнадцать верст отмахал, ей же отдохнуть надо. А зачем тебе?

             — Э-э…—досадно махнул рукой Ванька и вбежал на крыльцо конторы.

              Семён поднялся следом. Когда открыл дверь, в лицо пахнуло парным теплом и едким табачным дымом.   

              В глубине комнаты за большим деревянным столом располо­жился начальник участка: худощавый, с оспенным лицом мужик по фамилии Медяников. Семен знал его плохо, он появился на Чистом недавно, а вдоль стены, на лавках сидело человек пять кордонцев, дымили.

             Семен раскрыл уж было рот, чтобы поздороваться, как вдруг к столу начальника подскочил Ванька и быстро-быстро залопо­тал:

            — Ивана Алексеича, Ивана Алексеича, дай кобылу под люка?..

            — Что-о?! — грозно приподнялся, багровея Медяников. —Я подлюка?!  Вон отсюда!!!

            Ванька опешил, попятился назад, споткнулся о чьи-то ноги и упал навзничь.

            То, что произошло потом, хохотом не назовешь. Скорее обва­льная какофония рыгочущих и гогочущих вперемежку с неприлич­ными. Десятник Калистратов, свалился на пол, елозил ногами, словно мучался в корчах от страшной желудочной боли. Федька Царек, запрокинул голову, дергаясь всем телом, издавал нечто похожее на тонкий поросячий визг и хрюканье свиноматки одновременно. Незнакомый борода­тый мужик, схватившись за соседа, надсадно охал, будто забивал в землю сваи. И только Ванька сидел на полу и ошалело вращал глазами, ничего не понимая.

             Все произошло так неожиданно, что Семен поначалу расте­рялся, но когда увидел обиженно-глупое лицо Медяникова, сам зашёлся в неудержимом хохоте. Наконец, кто-то, утирая слезы, успокоил начальника:

             — Ванька у вас кобылу под лук просит… лук на тридцать пятый увезти…

             На улицу выходили вместе с Ванькой. «Кобылу», вернее мери­на, ему разрешили взять у новой продавщицы Маруси, ей же пред­стояло Семену слать и привезенные из колхоза продукты.

             Едва отворили дверь магазинчика, как Ванька, прямо с порога закричал высоким, радостно-возбужденным голосом:

  •  Малуська, Малуська!..  Я тебя нонсе во снях видел!

             Маруся, видимо, уже успела привыкнуть к выходкам Ваньки и потому спокойно спросила:

            —  И какой же ты меня видел?

            — Ой, Малуська, Малуська, — притворно вздохнул Ванька, закатывая глаза,— если б это был плавда…

            — Дурак ты, Ванька, у тебя же Ленка есть,— подыграла ему Маруся, насупив брови.

            — Ой, Малуська, Малуська, рзаной хлеб надоедает — пасыничный охота.

            Кажется, в тот день Семен нахохотался за все то время, когда было не до смеха и еще на полжизни вперед. Нужно было возвращаться назад.

            Короткий зимний день отшагал по верхушкам елей и сосен, оставив холодный малиновый след. Легкая, еле приметная вуаль сумерек опустилась на урман, дорогу… В её топкой паутине стих, запутавшись, полуденный ветер, и словно узнав об этом, чутко ступая на рысиных лапах, прокралась на дорогу тишина.

            Хруст снега и льда под копытами лошади стал звонче, отчет­ливей…

            Семёна начала одолевать привычная дорожная дрема. В по­лусне ему виделось то неестественно желтое, с кривыми прокурен­ными зубами лицо Ваньки-китайца, то круглое, улыбчивое лицо Нюры. Ванька вдруг запрокинул голову, приложил к губам сло­женные лодочкой ладони, и завыл тоскливо и жутко: «Ы-у-у-у…».

            Семён очнулся от всхрапа лошади. Огляделся. Сумерки сгу­стились. По кромке урмана, чуть касаясь ее острых зубьев, холод­ным колобком катилась луна. Над головой, вздрагивало сиренево-синее полотно неба с еле заметными блестками звезд.

             И в этот момент где-то совсем близко впереди раздался тос­кливый вой: «Ы-у-у-у-у…»

            Монголка снова тревожно всхрапнула,

           «Волки! — пронеслось в голове Семена. — Значит, всё-таки Ксения…»

           Он привстал, со страхом вглядываясь в сумеречную мглу. «Верно говорила Нюра, не к добру было моё  веселье, не к добру… Што же делать? — чувствуя расползающийся по спине холодок, судорожно попытался оценить свое положение Семен.— Где у меня спички-то?..» 

              — Он рывком сбросил с плеч тяжелый тулуп, скинул с правой ру­ки шубейку. Спички он нашел в пиджаке. Потряс перед ухом: «Есть! Деся­ток, но есть!». И вдруг неожиданно для себя крикнул:

         — Е-есть!

              Эхо гулко подхватило его возглас, унесло ввысь, вдаль, туда, откуда пришел холодящий душу волчий вой.

              — «Главное — не дрейфить! — успокоил он себя. — А на огонь они не полезут».

              Пошарил рукой под подстилкой, нащупал верёвку, вытащил, вывернул наизнанку тулуп, быстро обвязал его одним концом ве­ревки, в сердцах взмахом левой руки скинул мешающую движе­ниям пальцев, левую шубенку, заткнул узел, другой конец веревки закрепил к розвальням. Встал на ноги.

              Вызвездило. Мороз обжигал руки, лицо, выбивал слезу. Луна оторвалась от кромки и теперь висела прямо перед ним, мешая вглядываться в повороты дороги. Что там за этими поворотами? Где они? Откуда ждать?  Нагнулся, нащупал варежку-шубенку, одел, подобрал вожжи…

              — Ы-у-у-у-у…- раздалось слева.

              Глянул туда — черная стена урмана и ничего больше.

              «Скоро спуск, Мурлинка, там кусты и осинник, тут они… А это мы еще посмотрим!»

              Мысль работала четко, быстро, без паники, и только мелкая, противная дрожь под коленями выдавала то напряжение, которое возникает перед лицом смертельной опасности.

             Спуск! Дорога пошла круто вниз. Сосны и ели плотной толпой обступали дорогу с обеих сторон, расступались, и впереди откры­лась залитая мертвенным светом долина Мурлинки.

             То и дело оглядываясь по сторонам, Семен выехал на откры­тое место…

             Вот они. Справа мелькнула тень и два зеленых высверка, а вон еще, еще… Сколько их? Эх, надо бы сделать факел!.. Только бы монголка не подвела…

             Черт возьми, их много! Это конец!

             — Не-е-ет!!!

             Его дикий, первобытный вопль подхлестнул храпящую от страха лошадь, розвальни проскочили мостик, и стая осталась сза­ди.

             «Где бич?» — вспомнил он о биче и, нагнувшись, рванул из-под ног единственное свое оружие, но прежде, чем пустить его в ход, применил по назначению – «вытянул» монголку вдоль спины.

             Волки — их было видно четко — уже обходили розвальни справа и слева.

             Спички!!!

             Пламя вспыхнуло разом, ярко, шумно, едва успел отпустить веревку.

             Подхватил вожжи.

              — Пошла, милая!.. Э-ей!

              И бич, рассекая морозный воздух, опустился на спину низко­рослой лошадки.

              «Эх, счас бы Буран, тот бы вынес», — вспомнил Семен пред­седательского жеребца.

             Обернулся. Огненный ком несся сзади, рыская из стороны в сторону. Надолго ли хватит? Надо было что-то предпринимать еще. По сторонам старался не смотреть. Главное — огонь!

             Берег Тары! За ней деревня!

             Ксения проснулась внезапно, словно вынырнула из глубокого омута. Сердце колотилось, как бешеное. Вскочила с кровати, бро­силась к окну… На улице по-прежнему было пустынно. И вдруг у ворот шевельнулась чья-то тёмная тень, раздался скрип петель…

        Ксения опрометью кинулась к входной двери.

Михаил Речкин


  •  
  •  
  •  
  •  
  •